shady by milady

"Но сам процесс!"

Тут недавно очередная судебная реформа случилась. Ваш покорный слуга вообще крайне невысокого мнения о любых, за исключением потрясающей энергичности, качествах стоящего за ней мерзкого проныры, именем которого впору называть яхты и большие корабли - непотопляемость гарантирована!

Недоумение велико, вопросов к этому образчику юридической недалекости множество, но о парочке из них даже захотелось написать.

Проект сузил компетенцию Верховного Суда до пересмотра решений высших специализированных судов (как вам, кстати, название "Высший специализированный суд Украины по рассмотрению гражданских и уголовных дел - какой гражданин его осилит?) в двух случаях:

1) если международный судебный орган (в нашем случае - преимущественно Европейский суд по правам человека) усмотрит в них (или в решении самого Верховного Суда) нарушение международных обязательств Украины;

2) если обнаружится разное применение высшими специализированными судами (в уголовном процессе - высшим специализированным судом) одних и и тех же норм материального права (кстати, наверняка возникнут дурацкие вопросы насчет коллизионных норм международного частного права).

Я ничего не говорю о введенной новым законом процедуры "допуска дела" судом, решение которого обжалуется, по сути, низший суд решает, будут ли его фокусы рассмотрены высшим - это просто бред какой-то.

Так вот, если с первым случаем все более-менее ясно, то во втором наш гениальный законодатель возлагает на жалобщика обязанность не просто сослаться на противоречивые решения высших специализированных судов, но и приложить их копии. А теперь скажите-ка мне, есть ли в нашей стране возможность в краткие или вообще хоть какие сроки получить копию решения по делу, стороной которого ты не являешься, не имея при этом особых связей? Конечно, нет. Признают ли в качестве таковой копии распечатку из Единого регистра судебных решений? Наверняка нет, потребуют заверенное подписями, печатями, прошитое? Зачем вообще предоставлять копии этих решений, если есть Единый регистр, содержащий аутентический текст решений, предоставленных самими судами? Почему в этой связи нельзя обойтись простой ссылкой на номер дела и дату решения, а также цитатой из решения? Короче говоря, эта норма умерщвляет даже возможность обратиться с соответствующей жалобой должным образом.

И немного по вопросу "а судьи кто?" Новый закон требует от кандидата в судьи наличия стажа работы по правовой специальности. В качестве единственного подтверждения такового рассматривается трудовая книжка, этот уродливый атавизм советских времен. А что если судьей пожелает стать частнопрактикующий адвокат или частный нотариус, частный предприниматель наконец, оказывающий услуши в сфере права, то есть лицо самозанятое? Ведь за долгие годы так и не определено, должно ли что-то вноситься в их трудовые книжки и кто должен эти записи делать. Таким образом, автоматически отсекаются от доступа к профессии люди, имеющие действительные задатки независимости и самостоятельности суждений, упор делается исключительно на ручных конторских кроликов, ментов и прочую подобную публику.

Уже только эти моменты слагают весьма невысокую цену продукту мозгодеятельности господина Пэ. Если кому интересно, буду рад развить тему. Спрашивайте, полемизируйте, дополняйте - особенно интересно мнение коллег по умирающему цеху.
shady by milady

Мой подарок



Последние дни проходят под знаком увиденного и услышанного в этом ролике. Нет ничего невозможного, нет никаких сожалений! Хочу, чтобы и вы, дорогие друзья, зарядились этим настроением, прониклись мощью человеческого таланта, достоинства и жизнелюбия.

Все здесь прекрасно, и даже тайминг подходящий ) Огромное спасибо, kliuch, за то, что показал мне это.
shady by milady

Акція пам’яті і протесту проти брутальності міліції



1 червня 2010 року о 10 год. Шевченківське РУ ГУ МВС України
(біля Інституту міжнародних відносин і Обласної лікарні)


Ігор Індило загинув у міліцейському відділку напередодні свого 20-го дня народження. Обставини загибелі дають вагомі підстави припускати, що його було забито насмерть тими, хто начебто покликаний "служити і захищати". Звісно, міліцейські чини все заперечують, проте кругова порука в органах та тортури як найдосконаліший засіб протидії та профілактики правопорушень, ниций стан правосвідомості т.з. правоохоронців давно стали притчею во язицех. Сьогодні цей нещасний хлопчина, завтра - будь-хто інший.

Більше про трагедію - http://www.google.com/search?sourceid=ie7&q=%D1%96%D0%B3%D0%BE%D1%80+%D1%96%D0%BD%D0%B4%D0%B8%D0%BB%D0%BE&rls=com.microsoft%3Auk%3AIE-SearchBox&ie=UTF-8&oe=UTF-8&rlz=1I7ASUS_enUS343

Це - акція протесту проти сваволі вітчизняних міліціонерів, які катують та вбивають людей в Україні. Протест стосуватиметься і спроб влади (законопроект 2450) обмежити право на мітинги в Україні. Однокурсники Ігоря Індила, студенти, матері пройдуть траурною ходою до Шевченківського відділку міліції, під який покладуть траурні вінки та квіти в пам'ять вбитого нелюдами в погонах хлопця (всі присутні хлопці мають бути з зав'язаними на рукавах світлими хустинками).

Акції солідарності пройдуть і в багатьох інших містах (наразі вже приєдналося 18 міст від Євпаторії, Донецька та Луганська до Ужгорода та Львова).


Контакти координаторів

Офіціальний прес-реліз

Є обґрунтовані сподівання на те, що нас буде багато.

Будь ласка, передайте це запрошення далі!


shady by milady

"Интеллигенты вшивые!"



За 20 лет существования членами клуба  «Интеллигент» стали известные политики, спортсмены, бизнесмены, ученые, среди которых президент Национального олимпийского комитета Украины Сергей Бубка, Президент ФК «Шахтер» Ринат Ахметов, олимпийская чемпионка Лилия Подкопаева, мэр Донецка Александр Лукьянченко, ректор Донецкого национального университета Владимир Шевченко и многие другие.

<...>

В честь 20-летия со дня создания клуба, члены «Интеллигента» устроили праздник, куда пригласили супругу Президента Украины Людмилу Янукович, которой вручили удостоверение почетного члена клуба и избрали «Берегиней клуба».


shady by milady

Из военных воспоминаний проф. И. Дьяконова - О. С. Иоффе

Как-то летом 1943 г. по дороге с Канала в город меня остановил худенький лейтенант в СМЕРШевских погонах.

– Игорь Дьяконов?

–Да?

– Я Иоффе.

Это мне ничего не сказало – я его не узнал; ему пришлось напомнить студента-юриста, преданного ученика моего тестя Якова Мироновича, побывавшего у нас дома перед отъездом семьи в эвакуацию. Как выяснилось, он работал на станции «радиоперехвата». Насколько я мог понять, никаких секретных шифровок они не «перехватывали», а просто ловили и записывали для начальства обычное немецкое, английское и американское радио, поскольку все радиоприемники были по всей стране изъяты <...>

История о том, как Иоффе, попавший по мобилизации в СМЕРШ 19 армии, оттуда освободился, принадлежит самому Иоффе. Он был один из многих студентов, которые после уничтожения значительной части следовательских «кадров» 1938 г. были во время войны забраны в «органы» со студенческой скамьи; я встречал и других – они, главным образом, спивались: ни один из них не был способен на осуществление героического замысла Иоффе.

В штаб армии из Кандалакши прибежал мальчишка с романтической историей: по его словам, его родичи и их друзья – немецкие шпионы. Никаких доводов у него не было, но было произведено более десятка арестов, и арестованным грозил расстрел. Иоффе написал рапорт наркому безопасности Абакумову с просьбой об увольнении. Рапорт, адресованный начальству, нельзя задержать; Абакумов его получил и вызвал Иоффе. На вопрос, почему он требует увольнения, Иоффе сказал:

– Не для того я учился законам, чтобы их нарушать.

Абакумов спросил, сколько ему лет. Иоффе ответил:

– Двадцать один.

Абакумов, – видимо, хорошо пообедал и был в хорошем настроении, – сказал:

– Ну, получай 21 сутки ареста и возвращайся в часть. – вслед за ним в часть пришел приказ о его увольнении из СМЕРШа и переводе в группу прослушивания немецкого радио.

Он стал впоследствии крупнейшим в нашей стране юристом-цивилистом. Я виделся с ним в последний раз в 1988 г. в городе Хартфорд штата Коннектикут в США.


kaaz

Война - это



Война - это, конечно, не помпезные торжества, увешанные дебильными ленточками и проводимые более чем сомнительными личностями, это не громогласные реляции и не сплошной вылизанный, чистенький такой подвиг, и не безграничное боевое братство, и уж никак не похмельные гуляния современников, не имеющих к войне никакого отношения. Это не какой-то там Сталин, Жуков и прочие личности, привычно и безжалостно мостившие путь к Победе плотью целого поколения. Война - это солдаты и офицеры с передовой. Война - это:

"В штабе нас распределили по войсковым частям. Лучше всех была судьба тех, кто попал в полки связи. Там они работали на радиостанциях до конца войны и почти все остались живы. Хуже всех пришлось зачисленным в стрелковые дивизии.

— Ах, вы радисты, — сказали им, — вот вам винтовки, а вот — высота. Там немцы! Задача — захватить высоту!


Моментально я беспредельно обовшивел — так, что прекрасные крошки сотнями бегали не только по белью, но и сверху, по шинели. Жирная вошь с крестом на спине называлась тогда KB — в честь одноименного тяжелого танка, и забыли солдатики, что танк назван в честь великого полководца К. Е. Ворошилова. Этих KB надо было подцеплять пригоршней под мышкой и сыпать на раскаленную печь, где они лопались с громким щелканьем.

Каша опять с осколками: когда подносчик пищи ползет, термос на его спине пробивает… Хочется пить и болит живот: ночью два раза пробирался за водой к недалекой воронке. С наслаждением пил густую, коричневую, как кофе, пахнущую толом и еще чем-то воду. Когда же утром решил напиться, увидел черную, скрюченную руку, торчащую из воронки.

Каску бросил — их тут мало кто носит, но зато много валяется повсюду. Этот предмет солдатского туалета используется совсем не по назначению. В каску обычно гадим, затем выбрасываем ее за бруствер траншеи, а взрывная волна швыряет все обратно, нам на головы…

Иногда для освещения землянки жгли телефонный кабель. Он горел смрадным смоляным пламенем, распространяя зловоние и копоть, оседавшую на лицах. По утрам, выползая из нор, солдаты выхаркивали и высмаркивали на белый снег черные смолистые сгустки сажи.

Утро прохладное, солнышко светит ярко, приветливо. На голубом небе ни облачка… Проходим бывшую нейтральную полосу — в прорыв. Земля здесь вся всковыряна — ни одного живого места… Осталось совсем немного. Тихо. Неожиданно сзади — хлопок. Толчок в спину поднимает меня в воздух! Лечу и в сотую долю секунды думаю: «Конец!»… Очнулся в глубокой воронке. Кругом ни пушки, ни людей, только в воздухе клубы дыма и бумажки… Какая-то сила поднимает меня на ноги, бегу до траншеи и дальше по ней. Пробежав немного, падаю без чувств. Очнулся от грохота и ударов комьев земли по спине. Началось словно извержение. Десятки снарядов рвутся там, где недавно была наша пушка. Ползу дальше, в тыл. Левая рука кровоточит… В траншее кровь, нога в сапоге с обрывками штанины. Дальше бесформенный комок из шинели, костей и мяса, от которого в холодном воздухе поднимается легкий парок и исходит непередаваемый запах еще теплой крови. По шинели узнаю — наш солдат, тащивший пушку… Снова теряю сознание.

Не могу забыть рассвет перед боем. Было часов пять утра. По открытому месту мы подтягивались к передовой. Едва брезжила заря, Фронт просыпался. Стали бить пушки, далекий горизонт загорелся разрывами, заклубился дым. Огненные зигзаги чертили реактивные снаряды катюш. Громко икала немецкая «корова». Шум, грохот, скрежет, вой, бабаханье, уханье — адский концерт. А по дороге, в серой мгле рассвета, бредет на передовую пехота. Ряд за рядом, полк за полком. Безликие, увешанные оружием, укрытые горбатыми плащ-палатками фигуры. Медленно, но неотвратимо шагали они вперед, к собственной гибели.

Штабеля трупов у железной дороги выглядели пока как заснеженные холмы, и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял, открылось все, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании — в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев 1941 года. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких черных брюках («клешах»). Выше — сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе-феврале сорок второго. Еще выше — политбойцы в ватниках и тряпичных шапках (такие шапки давали в блокадном Ленинграде). На них — тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Здесь смешались трупы солдат многих дивизий, атаковавших железнодорожное полотно в первые месяцы 1942 года.

Некто Шебес, писарь продовольственного склада, был переведен в разведку. Здесь он узнал, что на передовой стреляют и можно погибнуть. Тогда Шебес забрался в дзот, высунул из амбразуры кулак с запалом от гранаты и взорвал его. Солдаты, ничего не подозревая, отправили Шебеса, как раненого, в медсанбат. И уехал бы он в тыл, домой, если бы не старший лейтенант Толстой — наш контрразведчик. Это был прирожденный мастер своего дела, профессионал высокого класса. Один вид его приводил в трепет. Огромные холодные глаза, длинные, извивающиеся пальцы… Толстой пошел на передовую, нашел дзот, нашел оторванные пальцы, разорванную перчатку и успел догнать Шебеса в медсанбате.

...получился нацизм наоборот. Правда, те безобразничали по плану: сеть гетто, сеть лагерей. Учет и составление списков награбленного. Реестр наказаний, плановые расстрелы и т. д. У нас все пошло стихийно, по-славянски. Бей, ребята, жги, глуши! Порти ихних баб! Да еще перед наступлением обильно снабдили войска водкой. И пошло, и пошло! Пострадали, как всегда, невинные. Бонзы, как всегда, удрали… Без разбору жгли дома, убивали каких-то случайных старух, бесцельно расстреливали стада коров. Очень популярна была выдуманная кем-то шутка: «Сидит Иван около горящего дома. "Что ты делаешь?" — спрашивают его. "Да вот, портяночки надо было просушить, костерок развел"»… Трупы, трупы, трупы. Немцы, конечно, подонки, но зачем же уподобляться им? Армия унизила себя. Нация унизила себя. Это было самое страшное на войне. Трупы, трупы… На вокзал города Алленштайн, который доблестная конница генерала Осликовского захватила неожиданно для противника, прибыло несколько эшелонов с немецкими беженцами. Они думали, что едут в свой тыл, а попали… Я видел результаты приема, который им оказали. Перроны вокзала были покрыты кучами распотрошенных чемоданов, узлов, баулов. Повсюду одежонка, детские вещи, распоротые подушки. Все это в лужах крови…

Поразительная разница существует между передовой, где льется кровь, где страдание, где смерть, где не поднять головы под пулями и осколками, где голод и страх, непосильная работа, жара летом, мороз зимой, где и жить-то невозможно, — и тылами. Здесь, в тылу, другой мир. Здесь находится начальство, здесь штабы, стоят тяжелые орудия, расположены склады, медсанбаты. Изредка сюда долетают снаряды или сбросит бомбу самолет. Убитые и раненые тут редкость. Не война, а курорт! Те, кто на передовой — не жильцы. Они обречены. Спасение им — лишь ранение. Те, кто в тылу, останутся живы, если их не переведут вперед, когда иссякнут ряды наступающих. Они останутся живы, вернутся домой и со временем составят основу организаций ветеранов. Отрастят животы, обзаведутся лысинами, украсят грудь памятными медалями, орденами и будут рассказывать, как геройски они воевали, как разгромили Гитлера. И сами в это уверуют! Они-то и похоронят светлую память о тех, кто погиб и кто действительно воевал! Они представят войну, о которой сами ммало что знают, в романтическом ореоле. Как все было хорошо, как прекрасно! Какие мы герои! И то, что война — ужас, смерть, голод, подлость, подлость и подлость, отойдет на второй план. Настоящие же фронтовики, которых осталось полтора человека, да и те чокнутые, порченые, будут молчать в тряпочку. А начальство, которое тоже в значительной мере останется в живых, погрязнет в склоках: кто воевал хорошо, кто плохо, а вот если бы меня послушали!

Но самую подлую роль сыграют газетчики. На войне они делали свой капитал на трупах, питались падалью. Сидели в тылу, ни за что не отвечали и писали свои статьи — лозунги с розовой водичкой. А после войны стали выпускать книги, в которых все передергивали, все оправдывали, совершенно забыв подлость, мерзость и головотяпство, составлявшие основу фронтовой жизни. Вместо того, чтобы честно разобраться в причинах недостатков, чему-то научиться, чтобы не повторять случившегося впредь, — все замазали и залакировали. Уроки, данные войной, таким образом, прошли впустую.


Прошли годы. Потом десятилетия. Однажды на третьей странице одной ленинградской газеты я увидел маленькое объявление: «Состоится встреча ветеранов 311 с. д.»… Не пойти ли? Кто они, ветераны? Кто же остался из более чем 200 тысяч человек, сгоревших за войну в этой дивизии? Не без волнения пошел на место встречи. <...> Тут были: полковой врач, санитарка, двое бывших старшин, уже довольно пожилые, главный комсомольский работник дивизии, еще не утративший остроты своих рысьих глаз. Было много интендантов, снабженцев и других работников тыла. У всех на груди колодки, ордена, памятные значки. Лишь один был без орденов, но у него не хватало одного глаза, ноги и руки.

— Ты откуда? — спросил я.

— Пешая разведка… — отвечал он.


Наблюдая ветеранов своей части, а также и всех других, с кем приходилось сталкиваться, я обнаружил, что большинство из них чрезвычайно консервативны. Тому несколько причин. Во-первых, живы остались, в основном, тыловики и офицеры, не те, кого посылали в атаку, а те, кто посылал. И политработники. Последние — сталинисты по сути и по воспитанию. Они воспринять войну объективно просто не в состоянии. Тупость, усиленная склерозом, стала непробиваемой. Те же, кто о чем-то думают и переживают происшедшее (и таких немало), навсегда травмированы страхом, не болтают лишнего и помалкивают. Я и в себе обнаруживаю тот же неистребимый страх. В голове моей работает автоматический ограничитель, не позволяющий выходить за определенные рамки. И строки эти пишутся с привычным тайным страхом: будет мне за них худо!

«Никто не забыт, ничто не забыто!» — эта трескучая фраза выглядит издевательством. Самодеятельные поиски пионеров и отдельных энтузиастов — капля в море. А официальные памятники и мемориалы созданы совсем не для памяти погибших, а для увековечивания наших лозунгов: «Мы самые лучшие!», «Мы непобедимы!», «Да здравствует коммунизм!». Каменные, а чаще бетонные флаги, фанфары, стандартные матери-родины, застывшие в картинной скорби, в которую не веришь, — холодные, жестокие, бездушные, чуждые истинной скорби изваяния.

Существующие мемориалы не памятники погибшим, а овеществленная в бетоне концепция непобедимости нашего строя. Наша победа в войне превращена в политический капитал, долженствующий укреплять и оправдывать существующее в стране положение вещей. Жертвы противоречат официальной трактовке победы. Война должна изображаться в мажорных тонах. Урра! Победа! А потери — это несущественно! Победителей не судят
".


Это написано настоящим солдатом, прошедшим всю войну, блокадником. Написано как бы украдкой, мучительно выдавлено из себя, как выдавливают гной из застарелой раны. Написано солдатом, основы мировоззрения которого и дальнейшая судьба позволили осмыслить и описать случившееся страшно, пронзительно и горько, с сухим и хлестким юмором, с изрядной самоиронией. Написано преимущественно в те годы, когда это отнюдь не приветствовалось, - в 70-е. Наверное, мало кто из знавших блестящего профессора искусствоведения, одного из лучших ученых умов Эрмитажа Николая Никулина, догадывался, через что ему пришлось пройти, насколько тонко и глубоко его память сохранила для нас эти редкостные свидетельства.

Не могу и не хочу в этот день членить и без того вычлененные кусочки его персональной военной истории, форматненько пряча их под кат. Эти "многа букв" по-настоящему пропитались кровью и ожили. Они - в память самому Никулину, оставившему этот мир в прошлом году, в память моим уже ушедшим дедам и всем их побратимам, главная победа которых в том, что, выжив, они дали жизнь следующему поколению, отпрысками которому приходятся мои ровесники. Они - в память всем, кто своей жизнью купил для них, выживших, частицу этой победы, в том числе моему дяде и прадеду, бесследно сгинувшему в тех краях и в то время, о которых пишет автор, во время злосчастной Любанской операции. Они - и есть память.

Читайте и помните!