Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

shady by milady

Из военных воспоминаний проф. И. Дьяконова - О. С. Иоффе

Как-то летом 1943 г. по дороге с Канала в город меня остановил худенький лейтенант в СМЕРШевских погонах.

– Игорь Дьяконов?

–Да?

– Я Иоффе.

Это мне ничего не сказало – я его не узнал; ему пришлось напомнить студента-юриста, преданного ученика моего тестя Якова Мироновича, побывавшего у нас дома перед отъездом семьи в эвакуацию. Как выяснилось, он работал на станции «радиоперехвата». Насколько я мог понять, никаких секретных шифровок они не «перехватывали», а просто ловили и записывали для начальства обычное немецкое, английское и американское радио, поскольку все радиоприемники были по всей стране изъяты <...>

История о том, как Иоффе, попавший по мобилизации в СМЕРШ 19 армии, оттуда освободился, принадлежит самому Иоффе. Он был один из многих студентов, которые после уничтожения значительной части следовательских «кадров» 1938 г. были во время войны забраны в «органы» со студенческой скамьи; я встречал и других – они, главным образом, спивались: ни один из них не был способен на осуществление героического замысла Иоффе.

В штаб армии из Кандалакши прибежал мальчишка с романтической историей: по его словам, его родичи и их друзья – немецкие шпионы. Никаких доводов у него не было, но было произведено более десятка арестов, и арестованным грозил расстрел. Иоффе написал рапорт наркому безопасности Абакумову с просьбой об увольнении. Рапорт, адресованный начальству, нельзя задержать; Абакумов его получил и вызвал Иоффе. На вопрос, почему он требует увольнения, Иоффе сказал:

– Не для того я учился законам, чтобы их нарушать.

Абакумов спросил, сколько ему лет. Иоффе ответил:

– Двадцать один.

Абакумов, – видимо, хорошо пообедал и был в хорошем настроении, – сказал:

– Ну, получай 21 сутки ареста и возвращайся в часть. – вслед за ним в часть пришел приказ о его увольнении из СМЕРШа и переводе в группу прослушивания немецкого радио.

Он стал впоследствии крупнейшим в нашей стране юристом-цивилистом. Я виделся с ним в последний раз в 1988 г. в городе Хартфорд штата Коннектикут в США.


kaaz

Война - это



Война - это, конечно, не помпезные торжества, увешанные дебильными ленточками и проводимые более чем сомнительными личностями, это не громогласные реляции и не сплошной вылизанный, чистенький такой подвиг, и не безграничное боевое братство, и уж никак не похмельные гуляния современников, не имеющих к войне никакого отношения. Это не какой-то там Сталин, Жуков и прочие личности, привычно и безжалостно мостившие путь к Победе плотью целого поколения. Война - это солдаты и офицеры с передовой. Война - это:

"В штабе нас распределили по войсковым частям. Лучше всех была судьба тех, кто попал в полки связи. Там они работали на радиостанциях до конца войны и почти все остались живы. Хуже всех пришлось зачисленным в стрелковые дивизии.

— Ах, вы радисты, — сказали им, — вот вам винтовки, а вот — высота. Там немцы! Задача — захватить высоту!


Моментально я беспредельно обовшивел — так, что прекрасные крошки сотнями бегали не только по белью, но и сверху, по шинели. Жирная вошь с крестом на спине называлась тогда KB — в честь одноименного тяжелого танка, и забыли солдатики, что танк назван в честь великого полководца К. Е. Ворошилова. Этих KB надо было подцеплять пригоршней под мышкой и сыпать на раскаленную печь, где они лопались с громким щелканьем.

Каша опять с осколками: когда подносчик пищи ползет, термос на его спине пробивает… Хочется пить и болит живот: ночью два раза пробирался за водой к недалекой воронке. С наслаждением пил густую, коричневую, как кофе, пахнущую толом и еще чем-то воду. Когда же утром решил напиться, увидел черную, скрюченную руку, торчащую из воронки.

Каску бросил — их тут мало кто носит, но зато много валяется повсюду. Этот предмет солдатского туалета используется совсем не по назначению. В каску обычно гадим, затем выбрасываем ее за бруствер траншеи, а взрывная волна швыряет все обратно, нам на головы…

Иногда для освещения землянки жгли телефонный кабель. Он горел смрадным смоляным пламенем, распространяя зловоние и копоть, оседавшую на лицах. По утрам, выползая из нор, солдаты выхаркивали и высмаркивали на белый снег черные смолистые сгустки сажи.

Утро прохладное, солнышко светит ярко, приветливо. На голубом небе ни облачка… Проходим бывшую нейтральную полосу — в прорыв. Земля здесь вся всковыряна — ни одного живого места… Осталось совсем немного. Тихо. Неожиданно сзади — хлопок. Толчок в спину поднимает меня в воздух! Лечу и в сотую долю секунды думаю: «Конец!»… Очнулся в глубокой воронке. Кругом ни пушки, ни людей, только в воздухе клубы дыма и бумажки… Какая-то сила поднимает меня на ноги, бегу до траншеи и дальше по ней. Пробежав немного, падаю без чувств. Очнулся от грохота и ударов комьев земли по спине. Началось словно извержение. Десятки снарядов рвутся там, где недавно была наша пушка. Ползу дальше, в тыл. Левая рука кровоточит… В траншее кровь, нога в сапоге с обрывками штанины. Дальше бесформенный комок из шинели, костей и мяса, от которого в холодном воздухе поднимается легкий парок и исходит непередаваемый запах еще теплой крови. По шинели узнаю — наш солдат, тащивший пушку… Снова теряю сознание.

Не могу забыть рассвет перед боем. Было часов пять утра. По открытому месту мы подтягивались к передовой. Едва брезжила заря, Фронт просыпался. Стали бить пушки, далекий горизонт загорелся разрывами, заклубился дым. Огненные зигзаги чертили реактивные снаряды катюш. Громко икала немецкая «корова». Шум, грохот, скрежет, вой, бабаханье, уханье — адский концерт. А по дороге, в серой мгле рассвета, бредет на передовую пехота. Ряд за рядом, полк за полком. Безликие, увешанные оружием, укрытые горбатыми плащ-палатками фигуры. Медленно, но неотвратимо шагали они вперед, к собственной гибели.

Штабеля трупов у железной дороги выглядели пока как заснеженные холмы, и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял, открылось все, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании — в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев 1941 года. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких черных брюках («клешах»). Выше — сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе-феврале сорок второго. Еще выше — политбойцы в ватниках и тряпичных шапках (такие шапки давали в блокадном Ленинграде). На них — тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Здесь смешались трупы солдат многих дивизий, атаковавших железнодорожное полотно в первые месяцы 1942 года.

Некто Шебес, писарь продовольственного склада, был переведен в разведку. Здесь он узнал, что на передовой стреляют и можно погибнуть. Тогда Шебес забрался в дзот, высунул из амбразуры кулак с запалом от гранаты и взорвал его. Солдаты, ничего не подозревая, отправили Шебеса, как раненого, в медсанбат. И уехал бы он в тыл, домой, если бы не старший лейтенант Толстой — наш контрразведчик. Это был прирожденный мастер своего дела, профессионал высокого класса. Один вид его приводил в трепет. Огромные холодные глаза, длинные, извивающиеся пальцы… Толстой пошел на передовую, нашел дзот, нашел оторванные пальцы, разорванную перчатку и успел догнать Шебеса в медсанбате.

...получился нацизм наоборот. Правда, те безобразничали по плану: сеть гетто, сеть лагерей. Учет и составление списков награбленного. Реестр наказаний, плановые расстрелы и т. д. У нас все пошло стихийно, по-славянски. Бей, ребята, жги, глуши! Порти ихних баб! Да еще перед наступлением обильно снабдили войска водкой. И пошло, и пошло! Пострадали, как всегда, невинные. Бонзы, как всегда, удрали… Без разбору жгли дома, убивали каких-то случайных старух, бесцельно расстреливали стада коров. Очень популярна была выдуманная кем-то шутка: «Сидит Иван около горящего дома. "Что ты делаешь?" — спрашивают его. "Да вот, портяночки надо было просушить, костерок развел"»… Трупы, трупы, трупы. Немцы, конечно, подонки, но зачем же уподобляться им? Армия унизила себя. Нация унизила себя. Это было самое страшное на войне. Трупы, трупы… На вокзал города Алленштайн, который доблестная конница генерала Осликовского захватила неожиданно для противника, прибыло несколько эшелонов с немецкими беженцами. Они думали, что едут в свой тыл, а попали… Я видел результаты приема, который им оказали. Перроны вокзала были покрыты кучами распотрошенных чемоданов, узлов, баулов. Повсюду одежонка, детские вещи, распоротые подушки. Все это в лужах крови…

Поразительная разница существует между передовой, где льется кровь, где страдание, где смерть, где не поднять головы под пулями и осколками, где голод и страх, непосильная работа, жара летом, мороз зимой, где и жить-то невозможно, — и тылами. Здесь, в тылу, другой мир. Здесь находится начальство, здесь штабы, стоят тяжелые орудия, расположены склады, медсанбаты. Изредка сюда долетают снаряды или сбросит бомбу самолет. Убитые и раненые тут редкость. Не война, а курорт! Те, кто на передовой — не жильцы. Они обречены. Спасение им — лишь ранение. Те, кто в тылу, останутся живы, если их не переведут вперед, когда иссякнут ряды наступающих. Они останутся живы, вернутся домой и со временем составят основу организаций ветеранов. Отрастят животы, обзаведутся лысинами, украсят грудь памятными медалями, орденами и будут рассказывать, как геройски они воевали, как разгромили Гитлера. И сами в это уверуют! Они-то и похоронят светлую память о тех, кто погиб и кто действительно воевал! Они представят войну, о которой сами ммало что знают, в романтическом ореоле. Как все было хорошо, как прекрасно! Какие мы герои! И то, что война — ужас, смерть, голод, подлость, подлость и подлость, отойдет на второй план. Настоящие же фронтовики, которых осталось полтора человека, да и те чокнутые, порченые, будут молчать в тряпочку. А начальство, которое тоже в значительной мере останется в живых, погрязнет в склоках: кто воевал хорошо, кто плохо, а вот если бы меня послушали!

Но самую подлую роль сыграют газетчики. На войне они делали свой капитал на трупах, питались падалью. Сидели в тылу, ни за что не отвечали и писали свои статьи — лозунги с розовой водичкой. А после войны стали выпускать книги, в которых все передергивали, все оправдывали, совершенно забыв подлость, мерзость и головотяпство, составлявшие основу фронтовой жизни. Вместо того, чтобы честно разобраться в причинах недостатков, чему-то научиться, чтобы не повторять случившегося впредь, — все замазали и залакировали. Уроки, данные войной, таким образом, прошли впустую.


Прошли годы. Потом десятилетия. Однажды на третьей странице одной ленинградской газеты я увидел маленькое объявление: «Состоится встреча ветеранов 311 с. д.»… Не пойти ли? Кто они, ветераны? Кто же остался из более чем 200 тысяч человек, сгоревших за войну в этой дивизии? Не без волнения пошел на место встречи. <...> Тут были: полковой врач, санитарка, двое бывших старшин, уже довольно пожилые, главный комсомольский работник дивизии, еще не утративший остроты своих рысьих глаз. Было много интендантов, снабженцев и других работников тыла. У всех на груди колодки, ордена, памятные значки. Лишь один был без орденов, но у него не хватало одного глаза, ноги и руки.

— Ты откуда? — спросил я.

— Пешая разведка… — отвечал он.


Наблюдая ветеранов своей части, а также и всех других, с кем приходилось сталкиваться, я обнаружил, что большинство из них чрезвычайно консервативны. Тому несколько причин. Во-первых, живы остались, в основном, тыловики и офицеры, не те, кого посылали в атаку, а те, кто посылал. И политработники. Последние — сталинисты по сути и по воспитанию. Они воспринять войну объективно просто не в состоянии. Тупость, усиленная склерозом, стала непробиваемой. Те же, кто о чем-то думают и переживают происшедшее (и таких немало), навсегда травмированы страхом, не болтают лишнего и помалкивают. Я и в себе обнаруживаю тот же неистребимый страх. В голове моей работает автоматический ограничитель, не позволяющий выходить за определенные рамки. И строки эти пишутся с привычным тайным страхом: будет мне за них худо!

«Никто не забыт, ничто не забыто!» — эта трескучая фраза выглядит издевательством. Самодеятельные поиски пионеров и отдельных энтузиастов — капля в море. А официальные памятники и мемориалы созданы совсем не для памяти погибших, а для увековечивания наших лозунгов: «Мы самые лучшие!», «Мы непобедимы!», «Да здравствует коммунизм!». Каменные, а чаще бетонные флаги, фанфары, стандартные матери-родины, застывшие в картинной скорби, в которую не веришь, — холодные, жестокие, бездушные, чуждые истинной скорби изваяния.

Существующие мемориалы не памятники погибшим, а овеществленная в бетоне концепция непобедимости нашего строя. Наша победа в войне превращена в политический капитал, долженствующий укреплять и оправдывать существующее в стране положение вещей. Жертвы противоречат официальной трактовке победы. Война должна изображаться в мажорных тонах. Урра! Победа! А потери — это несущественно! Победителей не судят
".


Это написано настоящим солдатом, прошедшим всю войну, блокадником. Написано как бы украдкой, мучительно выдавлено из себя, как выдавливают гной из застарелой раны. Написано солдатом, основы мировоззрения которого и дальнейшая судьба позволили осмыслить и описать случившееся страшно, пронзительно и горько, с сухим и хлестким юмором, с изрядной самоиронией. Написано преимущественно в те годы, когда это отнюдь не приветствовалось, - в 70-е. Наверное, мало кто из знавших блестящего профессора искусствоведения, одного из лучших ученых умов Эрмитажа Николая Никулина, догадывался, через что ему пришлось пройти, насколько тонко и глубоко его память сохранила для нас эти редкостные свидетельства.

Не могу и не хочу в этот день членить и без того вычлененные кусочки его персональной военной истории, форматненько пряча их под кат. Эти "многа букв" по-настоящему пропитались кровью и ожили. Они - в память самому Никулину, оставившему этот мир в прошлом году, в память моим уже ушедшим дедам и всем их побратимам, главная победа которых в том, что, выжив, они дали жизнь следующему поколению, отпрысками которому приходятся мои ровесники. Они - в память всем, кто своей жизнью купил для них, выживших, частицу этой победы, в том числе моему дяде и прадеду, бесследно сгинувшему в тех краях и в то время, о которых пишет автор, во время злосчастной Любанской операции. Они - и есть память.

Читайте и помните!
shady by milady

О Василии Цушко в отдельно взятом ПВК



История с так называемым "захватом Генпрокуратуры" за прошедшие два года (и особенно в первый после этого события месяц) обросла таким количеством мифов и культов, что разглядеть нечто схожее с реальностью стало почти невозможно. Тем не менее, за любой из версий происшедшего вполне четко выделяются два главных момента, на которые, как это обычно случается с главными моментами, мало кто обращает внимание - зато все помнят, что Цушко - герой. Или "герой" - это уж как кому Бог на душу положит. Моменты эти носят характер не юридический, но скорее общечеловеческий. Таня mentbuster Монтян в своем анализе случившегося 24 мая 2007 года один из них упускает, как мне кажется, размышляя несколько предвзято. Поскольку ситуация чуть ли не с самого ее начала неоднократно обсуждалась нами приватно и, похоже, каждый остался при своем мнении, я, пользуясь Таниным любезным согласием, все же попробую обозначить эти самые жирные "плюс" и "минус".

Итак, вкратце все было так: министру внутренних дел Цушко позвонил помощник генерального прокурора и сообщил, что здание Генпрокуратуры и кабинет самого генерального захвачены неизвестными людьми в штатском. С моей точки зрения, это является несомненным заявлением о преступлении, требующим немедленного реагирования. А теперь о самой реакции.


+


Что должен в подобном случае сделать главный полицейский страны? Пожалуй, предпринять все меры к освобождению государственного учреждения первостатейной важности. Пожалуй, непосредственно руководя такими усилиями. Разговоры о том, что здание Генпрокуратуры охраняется государственной службой охраны, не в счет. Если здание захвачено, значит, они уже не справились. Так что, главному полицейскому умыть руки и смотреть на то, как развивается ситуация, по телевизору? Наверное, нет.

Что было великолепно в поведении Цушко, так это то, что он немедленно отреагировал, и отреагировал лично, приехав к зданию Генпрокуратуры и войдя в него. Если посмотреть видео с места событий, то мы увидим, что он всегда впереди, ничуть не прячется за спины, идет впереди бойцов "Беркута" и - без бронежилета. И Бог его знает, чем бы могло все обернуться, не будь там министра внутренних дел. Мало ли что могло бы прийти в горячую голову какому-нибудь майору-полковнику, взвинченному всеобщей нервозностью в и без того накаленной политиканами обстановке. Могло бы и до рукопашной дойти - в лучшем случае. А так, появление министра с одной стороны и присутствие начальника ГСО стало несомненным сдерживающим фактором, благодаря которому все закончилось мирно и по-человечески. Цушко здесь по-настоящему молодец, честь ему и хвала.


-


Так что же должен в таком случае сделать главный полицейский страны? Да, предпринять все меры к освобождению государственного учреждения первостатейной важности. Да, непосредственно руководя такими усилиями. Но обязательно с минимальными, а лучше нулевыми жертвами и разрушениями. То есть действовать не как харизматичный смельчак, но как командир, который, как известно, отец солдатам. Итак, министр имел диспозицию "здание Генпрокуратуры захвачено неизвестными". В первую очередь, такое положение требовало рекогносцировки и разведки. Следовало, как минимум, выяснить, что за неизвестные, сколько их, чем и как вооружены, где расположены, не имеют ли позиций/пособников вне захваченного здания, есть ли заложники, сколько их и где, наконец, чего эти неизвестные хотят. Применимые тактические средства и методы не имеет смысла перечислять, однако можно с достаточной уверенностью утверждать, что украинская милиция, особенно ее части быстрого реагирования, в числе которых и "Беркут", ими вполне располагает. От осмотра места возможного взаимодействия с противником до попыток получения информации изнутри захваченного объекта и переговоров с неизвестными.

Ничего из вышеперечисленного очевидно сделано не было. Министр с места рванул в карьер. А теперь на минуточку представим себе, что в здании окопались отнюдь не ваньку валяющие сотрудники ГСО, а настоящие террористы. И вот ломится к ним "Беркут" без оружия да с министром впереди. А ведь могли бы и положить там всех, скорее всего. Что в результате? Восемь трупов и деморализованные такой нелепой гибелью товарищей (включая главного начальника) силы правопорядка. И ровным счетом никакого прогресса в решении основной задачи.

Оплошал здесь министр, ой оплошал.


=


Вот и получается картина крайне неоднозначная. В эмоциональной составляющей блестяще выиграл, в интеллектуальной - продул вчистую. Герой? Вполне возможно. Вот только героизм получается потенциально смертоносный. Даже самоубийственно смертоносный, причем без особых на то причин и видимых будущих преимуществ для дела. Бессмысленная жертва нескольких фигур вместе с шахматистом, обернись ситуация всерьез. Впредь следовало бы учесть: командир должен иметь план боя, а не на коленке его потом под ставшее реальностью подгонять.

Есть нюанс: положительные стойкие морально-волевые качества вообще редкость, а с возрастом практически перестают приобретаться, а вот надлежащей осмотрительности и предусмотрительности, умению обманывать, а не подкармливать Танатоса во благо подчиненных и свое собственное еще можно научиться.

В конечном итоге, исходя из результатов, скорее плюс, чем минус. Но и большой знак вопроса, куда тут без него.
shady by milady

(no subject)

Война - это в первую очередь кровь, страх и смерть. Подвиг - это когда человек умудряется в неимоверных условиях все это преодолеть и не оскотиниться.

Подвиг победителей в том, что они родились и жили в тяжелое, неспокойное время, но столкнувшись со страшными испытаниями, спасли свою землю, новые поколения и уничтожили саму возможность развития нацизма как государственной идеологии. Подвиг в том, что своим страшным и одновременно прекрасным примером герои войны надолго (надеюсь, что навсегда) отбили европейцам желание решать любые споры с оружием в руках. Подвиг их и в том, что Победа привела к покаянию.

Подвиг каждого, кто боролся за Украину, в самом факте этой борьбы, какую бы форму он ни носил. С одним "но": если только он не нарушил законов войны и не совершил злодейств.

Слава каждому, кто спасся и спас всех нас - и только в этом наша причастность к Победе. Потому что эта Победа не над какой-то страной или армией, это настоящая Победа Жизни над Смертью.

Пусть Бог пошлет здоровье и многая лета ныне живущим солдатам Великой Отечественной.